Что такое Россия в современном глобальном мире? Вопрос до сих пор остаётся открытым. Но не потому, что на него невозможно ответить, а потому, что ответы на него предлагаются слишком разные и принципиально не совместимые друг с другом. Здесь и пропагандистские стереотипы различной направленности, и беспристрастная аналитика, и проявление боли за страну, и выражение ненависти к ней. То есть образ России в глобальном мире — это поле непрекращающейся борьбы одних идеологических штампов с другими и всех их вместе взятых — с реальностью.
Особый аспект проблемы ― диаметральная противоположность взглядов на нашу страну. Например, уже не первое столетие на Россию усиленно навешивается ярлык «империи зла»; однако никуда не уйти от того факта, что именно произведённый ею в XX веке политико-экономический эксперимент по строительству коммунизма вызвал к жизни и кейнсианские реформы, социализировавшие общественное устройство стран Запада, и процесс крушения колониальных империй.
Или, к примеру, взятьпредставление о «вековой отсталости России», которое давно уже превратилось в расхожий штамп; однако невозможно не признать, что именно в России «начала работать первая в мировой истории атомная электростанция, был создан первый реактивный пассажирский лайнер ТУ104, вышел на орбиту первый искусственный спутник Земли, состоялся первый полёт человека в космос» (Кожинов, 2000). Или: стараниями СМИ тезис о принципиальной враждебности России «свободе» приобрёл уже статус аксиомы; однако никто ещё не опроверг и бердяевской идеи о безграничной свободе русского духа. Достаточно напомнить, что «русская классическая литература создала особое глобальное пространство, где на примере русскихвопросов обсуждаются вопросы вселенские. Причём обсуждаются с нигде не виданной степенью свободы» (Панарин, 2006).
Что стоит за этими взаимоисключающими друг друга представлениями о России, и какие из них наиболее адекватны ей самой? Можно указать, по меньшей мере, на три предпосылочные установки, обусловливающие разнообразие взглядов на историю России, на своеобразие её народа и на специфику её культуры.
Первая установка — это коренящийся в глубинах евроцентризма априорный взгляд на Россию как на «чёрную дыру цивилизации», как на «угрозу всему свободному миру», как на «несовместимого с демократией и правовой культурой тоталитарного монстра». Проще же говоря, это откровенно-враждебный взгляд на Россию как на страну, не имеющую права на самостоятельное существование. В демонстративных проявлениях приверженности западных стран такой установке недостатка никогда не было; ещё в первой половине XIX века на них указывал поэт и дипломат Ф. И. Тютчев.
Вторая установка — это взгляд на специфику России как на нечто, обусловленное её стадиальным отставанием от развитых стран Запада, это мнение о России как о сбившейся с магистральной колеи исторического развития стране, задача которой — изжить в себе пережитки традиционализма, ведущие в экономический и культурный тупик. Такого мнения придерживаются не только недоброжелатели России, но и многие её друзья. Внешне вторая установка выглядит вполне респектабельно. Более того: она могла бы считаться абсолютно верной и даже единственно научной, если бы в рамках самой идеи «историзма», на которой она основывается, не происходила сегодня реабилитация понятия «традиции» как необходимейшего предпосылочного основания культуры. В процессе такой реабилитации становится слишком уж очевидно, что «пережитками традиционализма» пытаются объявить «всё то, что не имеет товарного статуса и меновой стоимости» (Панарин, 2006). И естественным образом возникает научное сомнение: «Неужели действительно пребывать внутри традиции, исторического предания означает, в первую очередь, быть жертвой предрассудков и быть ограниченным в своей свободе?В действительности не история принадлежит нам, а мы принадлежим истории. Задолго до того, как мы начинаем постигать самих себя в акте рефлексии, мы с полнейшей самоочевидностью постигаем самих себя в качестве членов семьи, общества и государства, в которых мы живём...» (Гадамер, 1988).
Наконец, третья установка постулирует принципиальное отличие российской цивилизации от западной. Её суть определена ещё в первой половине XIX века: «Россия никогда ничего не имела общего с остальноюЕвропою... история её требует другой мысли, другой формулы...» (из статьи А. С. Пушкина «Об “Истории русского народа” Н. Полевого»). Третья установка — единственная, не содержащая в себе ни эмоциональных перехлёстов, ни теоретических неувязок. Но, как ни странно, именно она оказывается объектом чуть ли не истерической критики со стороны тех отечественных «специалистов по России», которые категорически отрицают саму возможность мысли о праве нашей страны на цивилизационную самобытность.Поэтому очень часто она квалифицируется как выдумка «особистов» (сторонников особого пути России в мире) и всячески поносится в публикациях типа: «За призывами к “особому пути” прячется неспособность власти реализовать проект модернизации России» (газета «Аргументы и факты», 2008, 20-26 февраля).
Курьёзно, однако, что именно в данном вопросе указанные «специалисты» абсолютно не склонны прислушиваться к профессиональному мнению западных экспертов, давно уже считающих Россию по её отношению к Западу чем-то совершенно иным. Как сказал один из главнейших «архитекторов» российских перестроечных реформ Джеффри Сакс, «мы положили больного (Россию — С. Г.) на операционный стол, вскрыли ему грудную клетку, но у него оказалась другая анатомия» (газета «Деловой вторник», 1998, 10 ноября; цит. по В. В. Кожинову, 2000).
Нервозность отечественных «специалистов по России» можно понять: признание принципиального отличия российской цивилизации от западной неизбежно влечёт за собой признание и того факта, что невежество и непрофессионализм российских реформаторов — это главные (после коррумпированности) причины их бездарной и преступной в отношении России политики. Потому-то они и спешат объявить Россию «ненормальной», «нежизнеспособной» страной, а её мгновенные крушения в 1917-м и 1991-м годах — лучшими доказательствами правоты своего нигилизма в её отношении. Нетрудно привести массу примеров, свидетельствующих о принципиальном отличии российской цивилизации от западной как вструктурах, так и в функциях. Очевидно, например, что на взлётах своего существования Россия, как и западные страны, всегда тяготела к политической форме объединения разных народов под единой имперской властью. Но есть глубокое качественное различие между колониальными империями западных стран и Российской империей: на западной почве захват колоний всегда приводил к их ограблению в пользу метрополий, а на российской — к обратному результату. «У нас вошло в какую-то привычку, — писал известный публицист конца XIX — начала XX вв. М. А. Миропиев, — отдавать предпочтение интересам окраин перед интересами центра... Таких окраин, живущих за счёт центра, у нас несколько: Кавказ, Туркестан, Закаспийская область и др. Это вопреки всем западноевропейским народам, которые стремятся обогатиться за счет своих колоний... — это какая-то особая у нас благотворительность на окраины... Эти окраинные дефициты влекут за собою громадное государственное зло: экономическое оскудение и даже по местам вырождение нашего центра, наших внутренних губерний Европейской России... Политика предпочтения окраин центру ведёт нас к государственному разложению...» (Миропиев, 1994). О том же, спустя столетие, применительно к другому государственному устройству и с иной оценкойписал А. С. Панарин: «...В советском пространстве... действовало нигде в мире не предусмотренное правило... больше ресурсов, льгот и преференций роста получают те республики (регионы), которые временно отстали и находятся в более трудном положении. Национальные республики бывшего СССР в самом деле получали больше инвестиций и другой помощи союзного Центра, чем РСФСР» (Панарин, 2006).
Другой пример. Совершенно очевидно, что представительная власть занимается в России не ограничением, как на Западе, а укреплением властной вершины. В этом обычно усматривают её недостаток, доказательство её несовершенства, отсталости от западных форм представительства. Но мало кто задумывается о том, что на самом деле здесь имеет место проявление не отсталости российской формы политического устройства, а её качественной инаковости. Само начало этой формы у нас иное: «Народное представительство возникло у нас не для ограничения власти, а чтобы найти и укрепить власть; в этом его отличие от западноевропейского представительства» (Ключевский, 1988).
Ещё пример. Со времён К. Маркса единственно-научным признаётся только лишь политико-экономическое объяснение хода истории. Однако сам классик признавал, что его “материалистическое понимание истории” основывалось на изучении истории Англии и полностью применимо только к ней. Не раз писал Маркс и о том, что в странах Азии (и, добавлю от себя, в России-Евразии — С. Г.) дело обстояло принципиально по-иному. И в высшей степени показательно, что те представители западной философии истории, которые стремились основываться на осмыслении опыта не только Запада, но и мира в целом, — как, например, широко известный англичанин Арнольд Тойнби, — отнюдь не были склонны к политико-экономическому объяснению специфики исторического развития России (Кожинов, 2006). Блестяще понимавший философию истории А. Ф. Лосев заметил, что даже процессы деградации западной и российской ментальностей протекают по-разному: «католицизм извращается в истерию, казуистику, формализм и инквизицию, а православие, развращаясь, даёт хулиганство, разбойничество, анархизм и бандитизм» (Лосев, 1993).
ЛИТЕРАТУРА
- Гадамер Х.-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М.: Прогресс, 1988. С. 328–329.
- Ключевский В. О. Курс русской истории. Сочинения в 9-ти томах, М.: Мысль, 1988. Т. III. С. 189, 198
- Кожинов В. В. Победы и беды России. Серия: История России. Современный взгляд). М.: Алгоритм, 2000. С. 45.
- Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М.: Мысль, 1993. С. 891–892.
- Миропиев М. А. О положении русских инородцев. СПб, 1901. Цит. по: Молодая гвардия, 1994, №1. С. 158
- Панарин А. С. Народ без элиты. М.: Эксмо, Алгоритм, 2006. С. 282
Сергей Викторович Горюнков,
доктор философии,
член-корреспондент Петровской академии наук и искусств
(Отделение литературного искусства и журналистики)